Архив стихотворений Василия Казина

Автомобиль рванул, — и за спиной,
С полусемейной флотской стариной,
Отбитый пылью, скрылся Севастополь.
И взор — нетерпеливою струной:
Скорей бы море вскинуло волной,
Чтоб осрамить пред пышною страной
Всей оглушительною вышиной
И кипарис и тополь!
Летим — и словно Крым зачах,
Летим — и, словно в обручах,
Мы в кряжах кружим ожиданье:
Да скоро ль прянет волн качанье?
Летим — и прямо на плечах
Громады скал… Коснись — и трах!
Летим, поддразнивая страх, —
То под горами, то на горах, —
И хоть бы моря дальнее мерцанье!
Уже готово Крыму порицанье…
Летим, летим… Резвится пыльный прах.
Летим, летим — и впопыхах
В пролет ворот и — ой! И — ах!
Ах! — И в распахнутых глазах
Пространств блистательный размах,
Пространств морское восклицанье!

Красота с тобою прощается.
А со мной — мой стих о тебе. Но ко мне,
Но ко мне тот стих возвращается,
Что когда-то я пел о труде, о стране.

День придет — и чудную черточку
У тебя вдруг похитит в лице.
Распахнет он с грохотом форточку.
Ждет эпоха меня на крыльце.

Как надолго — до самозабвения
Я твоим увлекся лицом!
Красота в нем с тонкостью гения
Все сияла своим волшебством.

В нем ни страсть, ни власть, ни торжественность,—
В нем их гордости не найдешь,
А такая в нем пролита женственность —
Взглядом пьешь и от счастья поешь.

В нем таких достоинств соцветие,
В нем такая сила тепла,
Что на целое десятилетие
Стих мой, голос мой увлекла.

Ну почту ль тебя виноватою?
В том ведь больше мой взгляд виноват,
С ненасытностью этой проклятою,
Вот которой и сам я не рад.

Но с тобой красота прощается.
А со мной — мой стих о тебе. И ко мне,
И ко мне тот стих возвращается,
Что когда-то я пел о труде, о стране.

Всплеск удивленья, трепет вдохновенья
Рассудком вылудил железной хватки век:
Людей по цехам этот век рассек —
И вместо задушевного волненья
Профессией повеял человек.

Придет пора и, может быть, остудит
Последки вдохновения у нас,
Житейской сметкою его, как бред, осудит.
И каждый каждого встречать охотней будет
По знакам вывесок, чем по сиянью глаз.

Жизнь и теперь у вывесок в затменье:
Коснется Мозер иль Буре зрачков,—
И, позабыв о грезах, о влюбленье,
У часового мастера в сердцебиенье
Мы склонны слышать только бой часов.

И не опомнимся, не взропщем и не взыщем:
О, неужель для винтиков, гвоздков,
Которых и глазами-то не сыщем,
Мы рождены — вот с этим даром слов,
С лицом, сияющим сознательным величьем,
И с пышным именем властителей миров?

И кривды вывесок, знать, в именах не чаем.
Гордимся духа творческим лучом
Средь косных звезд — и нет, не замечаем,
Как унижением свой мудрый род сечем,
Что человека кличем Кузьмичом,
А чуть звезда — Сатурном величаем.

И может быть, на косность звездных вех
И мы вступили: трепет вдохновенья
Рассудком вылудил железной хватки век,
Людей по цехам этот век рассек,
И вместо задушевного волненья
Профессией повеял человек.

Цветут глаза и слух, и дух цветет, впивая
От каждой твари сочный, пестрый звон.
Но кто родней — мой дядя ли Семен
Сергеевич иль это солнце мая?

Он очень мил, мой дядюшка, портняжка,
Сердечный, вечный самогонки друг,
Зимой и летом пышущий так тяжко,
Что позавидует утюг.

Он шумный пьяница, но великолепен
Теплынью искренней его нелепый шум:
То вкусной руганью ослепит,
То взбрызнет шуточки изюм.

И как чудесны дядюшкины руки,
Когда, жалея мой влюбленный пыл,
Он мне так ревностно разглаживает брюки,
Чтоб я глазам любимой угодил.

И этих рук сердечное движенье
Ложится родинкой в моей груди.
Вдруг — солнце! Солнышко… Звени, гуди,
Малиновое сердцебиенье!

Сочится солнце с картуза,
Стучится искрами в глаза,
И веселится солнце мая,
Красней бубнового туза,
Страстней гармоники играя.

Струится, брызжется весной,
И по губам и по карманам
Струится праздником румяным,
И я глотаю сочный зной…
Ах, дядюшка, скажи, родной, —
Не то ли солнце стало мной,
Не то ли сам я — солнцем пьяным?

Как много жизни бьет в груди!
Ах, дядюшка, хоть отцеди
На следующее поколенье!
Звени, звени, гуди, гуди,
Малиновое сердцебиенье!

Цветут глаза и слух, и дух цветет, впивая
От каждой твари сочный, пестрый звон.
Но кто родней — мой дядя ли Семен
Сергеевич иль это солнце мая?

1

Еще дерзаньем, жизни силой сладкой
Так и поет мне помыслов поток,
Еще и волосы мои — молчок
О старости, шагающей с оглядкой.
Но, как снежинку, севшую украдкой
На молодость разгоряченных щек,
Поймал я чувства смутною догадкой
Меж мной и миром легкий сквознячок.
И пьян мечтою — сердцем с солнцем слиться.
Уж вот не раз тревожно я ловил,
Что пестрых красок пышный, звонкий пыл
Плывет в глазах с обыденностью ситца,
Как будто мир своим лицом остыл,
Как будто он со всей семьей светил,
Пред тем как мне навеки с ним проститься,
Смутившись, на полшага отступил.

2

Ну, что за трепет? Что за страх,
Что с детства ветер на плечах
При встрече, как приятель, виснул
И что вчера он впопыхах
В объятьях, с песней на устах,
Как прежде, с нежностью не стиснул?
Ну, что за трепет? Что за страх?
И хоть бы солнца свет зачах —
Тебе ль в бесчисленных ночах
С отчаяньем метаться, охать,
Покуда чувствуешь в рядах
Его, людской горячий локоть!

Здравствуй, здравствуй, мой город родной!
Друг на друга, а ну, поглядимся.
Что ж не радуешь думы хмельной
Твоего молодого родимца?

Дымной гонкой стальных поездов,
Знать, любовь мне походку сломала:
Так и клонится шепот шагов
К отдаленному шуму вокзала.

Где ж ты, трезвый закал головы?
Взвеял ветер,— и чудится шагу,
Что втянулись и стены Москвы
В дорогую ростовскую тягу.

И, мутя свой московский покров,
Словно вздумав пуститься в прогулки,
Выпрямляются — и на Ростов
Устремляются переулки.

И, как будто качаясь с вина,
Покатились и улицы сами.
Это издали, значит, она
Поманила столицу глазами.

Я иду, и о ней па пути
Мне пространства шумят, как шарманки.
Не уйти, ах, никак не уйти
От ее черноглазой приманки!

Бреду я домой на Пресню,
Сочится усталость в плечах,
А фартук красную песню
Потемкам поет о кирпичах.

Поет он, как выше, выше
Я с ношей красной лез,
Казалось — до самой крыши,
До синей крыши небес.

Глаза каруселью кружило,
Туманился ветра клич.
Утро тоже взносило,
Взносило красный кирпич.

Бреду я домой на Пресню,
Сочится усталость в плечах,
А фартук красную песню
Потемкам поет о кирпичах.

Забыть ли ту давность, как двое,
Как двое, и даже зимой
Палимые мыслью одной,
Вы двинулись на боевое
Служительство церкви родной.

Как, пылко печась о народе,
С латинянами в бою
И в азбуку-то свою
Так сбили вы буквы — ну вроде
Как кинутых сирот в семью.

Влекла не корысть вас, не гривна.
И, рыцарствуя вдали,
Подвижники милой земли,
Ах, как вы поистине дивно
И нашей Руси помогли!

Как, влив их и в пушкинский гений,
Подвигли вы ваши азы
Пробиться сквозь тьмы поколений
Тем кличем, каким и низы
Повел ввысь владыками Ленин,
Великий и без молений
Подвижник Октябрьской грозы.

Не могу держать спокойно плечи,
Мимо ветхих зданий проходя.
Слышу скорбный шепот человечий
И тревогу каждого гвоздя.

Слышу зыбь глухого распаденья
И знакомый обморочный тлен,
И трудолюбивые виденья
Расщепляют плоть ущербных стен.

Осыпая пыль, взрывая звуки,
То скребя, то каменно стуча,
Шевелятся, лезут, рвутся руки
Сквозь рябую старость кирпича.

И шумит горячее дыханье,
И, вскипая, бьет прибоем пот,
Кирпичи расходятся,— и вот
Пред глазами каменное зданье
Тьмой рабочих обликов встает:

«Мы давно зарыты все в могиле,
Но ушли с земли не без следа,—
Мы себя тугим огнем труда
В стройный облик зданья воплотили,
Зданьем жили долгие года.

Жизнь неслась, как прежде, перед нами,
Мы могли о прошлом не тужить,—
Крепкими, большими этажами
Были рады жизни мы служить.

Но теперь мы снова пред могилой…
Время так и точит зданье вспять,
Время так и хочет дикой силой
Плоть камней и плоть людей разъять.

Время и дождем и ветром точит…
Стал со стен срываться смертный бред,—
Налетит на стены ветер ночи,
И, в стенах качаясь, забормочет
Смертным бредом твой сосед».

Слышу скорбь родной рабочей речи,
И как будто с ветра иль с дождя
Я и сам качаюсь, вдаль бредя…
Не могу держать спокойно плечи,
Мимо ветхих зданий проходя.

Ну не полвека ли с тех пор?
А времени наперекор,
Сквозь вихри дней кипящих,
Я вижу: он вошел во двор,
Стекольщик, несший ящик.

И ящик стекол, стар и хром,
Нес на плече он так двором,
Как будто утру мая
Жар-птицы искристым крылом
Помахивал, шагая.

И не узнал я сам себя:
Мальчишка с видом воробья,
Вдруг от сверканья стекол
Из серости житья-бытья
Я глянул в мир, как сокол.

Со стеклами светлей светил
Явившись, хоть и хром и хил,
Волшебником бесспорным,
Старик весь дух мой захватил
Сверканьем чудотворным.

Во всем, чем жив я как поэт,
Чем смолоду мой стих согрет,
И в этом чувстве стольких лет
К тебе, моя родная, —
Не тот ли чудотворный свет
Горит, не угасая?

Ну, тебя ль, далекая, тебя ли
Не люблю я, если вот опять
Так и тянет в горсть сграбастать дали,
Чтоб твой облик рядом увидать.

И такая тяжкая истома,
Что тебе навстречу впопыхах
Я так и шарахаюсь из дома,
Лишь порхнет ресниц подобный взмах!

Нет, не тот прекрасный облик рядом,
Нет, не те чудесные глаза,—
И, пустея одиноким взглядом,
К двери дома пячусь я назад.

И о дверь я тихо опираюсь,
Словно этой двери косяку
Просто, как свидетелю, стараюсь
Передать любви своей тоску.

Эх, и как свидетеля страданья
Не иметь, когда мне дан удел
Страждущую правду ожиданья
Предавать дурману смрадных дел!

Пусть твой правый суд меня осудит,
Пусть хоть и на смерть толкнет к ножу,
Пусть, что будет после, то и будет,—
Я скажу тебе, я все скажу…

Я скажу, я все тебе открою,
Только слух к ожогу приготовь…
Ах, так знай же: прежней высотою
Не сдержалась, дрогнула любовь!

Все желанья, помыслы, виденья
Пламенными благами маня,
Пагуба лихого наважденья
Донимать повадилась меня.

Та, что раньше — знаешь ты сама ведь
Я в блаженстве наших встреч гасил,
Принялась меня в соблазнах маять,
Разливная ярь телесных сил.

Меньше вспышек сердца, терпеливы,
Словно распаляя пряный яд,
Плоти похотливые порывы
Светлый мир моей любви теснят.

В ожиданье нашего свиданья
Сколько раз меня к другой бросал,
Вымогая страстные признанья,
Крови ослепляющий накал.

И, борясь напрасно, дорогая,
Я любви спасительную власть
Призывал, когда она, другая,
Откликалась запросто на страсть.

И горячий трепет ласки тайной,
Той, что только для тебя скрывал,
Ей, другой, такой чужой, случайной,
В сладостном затменье отдавал.

Отдавал… И — только вожделенья
Унималась манкая нужда,
Просыпался вместо наслажденья
Покаянный, страдный жар стыда.

Да и после, с болью в каждом слове,
Этого соблазна день кляня,
Каялся, пока накалом крови
Не бросало вновь к другой меня.

Что ж, суди: пожаром возмущенья
Полыхай, охватывай… Скорбя,
Знаю сам, что только дар прощенья
Мне просить осталось у тебя.

Милая, любимая, родная,
О невыразимая, прости…
Ты пойми, что, телом изменяя,
Сердце звал я верностью цвести.

Ты прости — и, свой завет любовный
Соблюдая, ты явись, приди
И сердечной данью ласки кровной
Погаси разлад любви в груди.

И, щадя любви моей мечтанья,
Ты меня не покидай потом,
Местом своего очарованья
Утверди навек мой бедный дом.

Средь поденщиц женской благодати
И вдали от нежности твоей
Я боюсь свою любовь растратить
В пылком пьянстве тягостных страстей.

Я ждала, ждала тебя, любимый,
Все глаза влила в окно.
Ой, и длинен, длинен день неугасимый,
Огневое, золотое волокно!

Издали клубился,
Вился дым из труб.
Мнилось — не ко мне ли торопился
Твой волнистый темный чуб?

И томленью, нетерпенью слуха
Было слышно, как у двери,
Вся напряжена,
Глухо
Переминалась тишина.

И тянулась нудная обуза.
Вдруг — и синевы края…
Ближе… блуза… чья-то блуза…
Синяя… Твоя! Твоя!

Дверь шушукнула, — и, как во сне, я
Сладко затуманилась в сиянье дня.
Подошел… прильнул и ну, синея,
Обнимать и обнимать меня…
Обнимал ты… И со страстью жадной
Я взглянула на тебя, и — ах!
Ах, и как я обозналась, ненаглядный,
Это вечер обнимал меня впотьмах!

Посвящается Сергею Есенину

Эх, Сергей, ты сам решил до срока
Завершить земных волнений круг…
Знал ли ты, что станет одинока
Песнь моя, мой приумолкший друг!

И каким родным по духу словом
Пели мы — и песнь была тиха.
Видно, под одним народным кровом
Мы с тобой растили дар стиха.

Даже и простое восклицанье
Часто так и славило без слов,
Что цвело певучее братанье
Наших русских песенных стихов.

И у нас — о, свет воспоминаний!—
Каждый стих был нежностью похож:
Только мой вливался в камень зданий,
Твой — в густую золотую рожь.

И, влеком судьбою полевою,
Как и я — судьбою городской,
Ты шагал крестьянскою тропою,
Я шагал рабочей мостовой.

Ты шагал… и, мир вбирая взглядом,
Вдохновеньем рвался в пастухи:
Милым пестрым деревенским стадом
Пред тобой стремился мир стихий.

На пути, и нежный и кудрявый,
Ты вкусил горячий мед похвал.
И кузнец, создатель каждой славы,—
И тебя мой город петь призвал.

Пел. Но в нем, пристрастьем непрестанным
Утвердив лихие кутежи,
Сам затмил ты огневым стаканом
Золотой любимый облик ржи.

Где же ты, зеленых кос небрежность?
Где пробор березки при луне?..
И пошел тоскливую мятежность
Разносить, как песню, по стране.

Знать, не смог ты, друг, найти покою —
И под пьяный тягостный угар
Затянул смертельною петлею
Свой чудесный стихотворный дар.

Хоть земля твой облик крепко скрыла,
Мнится бледной памяти моей,
Что вот-вот — и свежая могила
Вспыхнет золотом кудрей
И стихов испытанная сила
Запоет о благости полей.

Привычка к спичке — искорка привычки
К светилам истинным. Но спичка мне люба
Не менее — и потому люба,
Что чую я обличий переклички,
Что чую: в маленьком обличье спички
Таится мира пестрая судьба.

Чирк! — и зарумянится
Скрытница огня,
Солнышка племянница,
Солнышка родня.
Деревянным запахом
Полыхнет лесам,
Улыбнется фабрикам,
Дальним корпусам.

Случается: бреду в ночном тумане,
Бреду в тумане, грустно одинок,
И, как ребенок, вспомнивший о маме,
Я просияю и взлучусь лесами,
Лесами, корпусами, небесами,

А небеса и сами
Взлучатся дальними мирами, —
Когда нечаянно в кармане
Чуть громыхнет неполный коробок.

Казалось, «Радищева» странно встречали:
На волны, игравшие с гордой кормой,
Все громче катился обвалом печали,
С народом, с повозками, берег крутой.

Но даже слепая, глухая могла бы
Душа заприметить, поймать наугад:
Толпясь с сарафанами, камские бабы
Тут правили проводов тяжкий обряд.

То плакали, сбросив объятий нескладность,
То плакали в мокрых объятьях опять,
Что скорбной войны беспощадная жадность
Мужей их навеки собралась отнять.

Как будто палимы желаньем горячим,
Чтоб им посочувствовал к пристани путь,
Протяжным, прощальным, рыдающим плачем
Старались и берег в их горе втянуть.

И берег — высокий, красный, в суглинке —
Взирал, как толпа сарафанная вся
Бросалась к мужьям и назад, по старинке
Рвала себе волосы, в даль голося.

Все ширился пропастью ров расставанья,
И, пролитых слез не стирая с лица,
На палубу острое буйство страданья
Врывалось, стучась пассажирам в сердца.

И в каждом взрывалась страшная жалость,
Но как ее ни были взрывы страшны,
Она виновато, беспомощно жалась
К сознанию твердого долга страны.

Хоть каждая к сердцу была ей кровинка,
Страна приказала: — Все муки узнай,
Жизни лишись,
Но нет, и суглинка,
Вот эту немудрость,
Врагу не отдай!